Идея бессознательного, возникшая в философии (Шеллинг, Гартман, Шопенгауэр, Ницше) начала активно использоваться в контексте психодинамической (психоаналитической) парадигмы с целью объяснения некоторых психических феноменов, которые не поддавались рациональному объяснению [2]. Бессознательное в психоанализе — это некая гипотетическая область (“пространство”, “структура”) психики (Id), скрытая от его сознания (Ego).

В феноменологической парадигме термин “бессознательное” отсутствует, можно даже сказать, что феноменологическая парадигма не нуждается в этом термине. Феноменолог не использует этот термин, во-первых, потому что “бессознательное” (как оно понимается в психоанализе) — это то, что не может быть воспринято в непосредственном чувственном опыте человека. Феноменология же имеет дело только с тем, что представлено в его сознании и опирается на его непосредственное восприятие. Во-вторых, в отличие от психоанализа, где бессознательное — это область психики постоянно скрытая от сознания человека, — феноменологическая парадигма базируется на идее принципиальной открытости Я самоосознаванию. Я обладаю возможностью обнаружить всю полноту Я (сознания, души и т.д.) в любом акте самовосприятия.

Бессознательное в психоанализе — это исключительно спекулятивная категория, которой аналитик благодаря вере в свою концепцию придает статус объективности. Для феноменолога такое “бессознательное” есть не более чем гипотеза, которая “заключается в скобки” при концептуальной редукции, а потому не является предметом критического исследования феноменолога. Феноменолог всегда имеет дело только с непосредственным опытом сознания, воздерживаясь от использования спекулятивных категорий, пытающихся утверждать наличие чего-либо выходящего за рамки эмпирического опыта, даже если этот опыт весьма противоречив, и даже если данная категория успешно снимает эти противоречия. Можно ли сказать, что это ограничивает феноменолога? Да, безусловно, это его ограничение, но лишь в том смысле, который подразумевает термин εποχή (“воздержание”), то есть необходимое методологическое ограничение (редукция), не позволяющее феноменологу полагать в качестве реальности те или иные интеллектуальные конструкции [1]. На самом же деле феноменолог не столько ограничивает себя в своем исследовании, сколько, напротив, освобождается от влияния (даже — диктата) тех или иных метафор и связанных с ними концептуальных ограничений.

Дело в том, что идея “бессознательного” базируется на иносказательных оппозициях и главным образом пространственной оппозиции “наружное—внутреннее” и на вытекающих из нее метафорах. Например: “бессознательное” это некое пространство в “глубине” психики, невидимое снаружи, со стороны сознания, но, тем не менее, живущее где-то внутри своей собственной жизнью и периодически “прорывающееся” наружу. Понятие “бессознательное”, таким образом, — это метафорический концепт, черпающий свою образность из внешнего мира, в частности из сравнения психики человека с геосферой или водными глубинами. Проникновение в “бессознательное” возможно лишь при условии “погружения” в эти глубины, подобно водолазам-подводникам, или постепенного очищения психического опыта от внешних слоев, подобно тому, как работают археологи.

Вера в эти геологические, гидрологические, археологические и прочие метафоры (то есть уверенность в том, что действительность такова, какой они ее описывают) приводит к тому, что человек вынужден в своей практике следовать логике этих метафор. Например, для обнаружения “бессознательного” необходимо долго, слой за слоем, “выкапывать” погребенный когда-то психический опыт. Именно этим объясняется длительность психоаналитической терапии, длящейся годами. (Вряд ли можно найти настоящего психоаналитика, который верит в краткосрочную психотерапию.)

Вместо термина “бессознательное” феноменолог использует другие слова, с помощью которых он обозначает то, что в данный момент не попадает в поле его восприятия: “неразличимое”, “непонятное”, “смутное”, “туманное” и т.д. Однако не означает ли это обычную подмену одних терминов другими при сохранении сущности самого понятия? Вовсе нет. Феноменолог даже может использовать ту же самую терминологию, например, назвать какую-либо часть опыта “неосознаваемой”, но исключительно в модусе “в данный момент” или “пока”, поскольку понятие “бессознательного” как принципиально недоступной области психики не имеет феноменологического обоснования.

Что же тогда имеет в виду феноменолог, говоря об “осознании”?

Осознание внутреннего опыта в феноменологии — это не процесс, связанный с неким “проникновением”, “открытием” и т.д. — как это имеет место в психоанализе, — а процесс, связанный исключительно с описанием внутреннего опыта, то есть с его вербальной репрезентацией. Это означает, что для феноменолога так называемое “бессознательное” — это нерефлектируемое и нерепрезентируемое. Метафоры “вытеснения”, “прорыва” и пр. означают разного рода пространственные “передвижения” психического опыта из области сознания в область “бессознательного” и обратно. Поскольку феноменолог воздерживается от веры в существование “бессознательного” как некого особого недоступного сознанию пространства, то для него такое гипотетическое “перемещение” не имеет статуса действительности.

Для феноменолога Я всегда принципиально открыто для сознания. Поэтому в области эмпирического Я, в “его недрах” нет такого “пространства”, в котором нечто было бы каким-то образом специально — в силу каких-либо тематических или других особенностей “материала” — скрыто от самовосприятия. Принципиальная открытость собственного Я, в то же время, не означает ни его абсолютной и тотальной явленности (осознанности), ни потенциальной возможности его исчерпывающего описания. В сфере внутреннего опыта (Я) всегда есть и будут области, которые не поддаются описанию. Однако причины этого нерефлектируемого состояния заключены не столько в содержании данных областей (“психотравмирующие переживания”, “инстинктивные импульсы” и пр.), сколько в самой природе внутреннего опыта и описывающего его языка, в частности в сущностном отличии внутреннего опыта от репрезентирующего данный опыт вербального описания.

Даже если сравнивать сознание (“Я”) с неким пространством, — позволим себе такую “рабочую” метафору, — то вернее представлять “Я” (“сознание”) в виде особого — “неэвклидова” — пространства или даже плоскости — так называемого “поля самовосприятия”.

Известный художник К.Петров-Водкин использовал так называемую сферическую перспективу, которую можно также назвать “умозрительной”, или “отсутствующей” перспективой, ибо это такое построение пространства, при котором соединяются разнопространственные и разновременные предметы, события, эпизоды: то есть предметы, которые не могут быть видны с одной точки зрения, или эпизоды и события, которые не происходили одновременно. Несмотря на это они соединяются на плоскости рисунка в единое ритмически организованное композиционное целое.

Это очень созвучно с феноменологической идеей интенциональности и весьма похоже на то, как человек воспринимает себя и свой внутренний мир. Интенция в данном случае выступает как выделение и увеличение какой-либо части внутреннего опыта больше, чем какого-либо другого. При этом интенциональность достаточно подвижна. Внутренний образ может увеличиваться, уменьшаться, подобно неким выпуклостям.

Представим себе, например, географическую карту, по которой мы перемещаем сильную увеличивающую линзу. Это перемещение вызывает на картине искривление изображение, создающее иллюзию локального приближения к нам соответствующих фрагментов картины. Осознание своего “внутреннего опыта”, или самоощущение, во многом напоминает такие приближения и удаления, степень которых зависит от самых разных факторов: волевых, эмоциональных, случайных, ассоциативных, лингвистических, событийных и пр. Встреча с внешним миром вызывает резонанс во внутреннем мире, “выпучивая” ту или иную область “поля самовосприятия”. В результате какие-то фрагменты, элементы внутреннего мира предстают перед человеком во всей своей четкости, наличности, самоважности и даже навязчивости, подчас. Эта навязчивость концептуализируется как “прорыв бессознательного”, но на самом деле это ни что иное, как резонанс того, что уже есть в сознании, но на что еще просто не был направлен “интенциональный луч”.

Важным практическим средством “приближения” (“увеличения”) или “удаления” внутреннего опыта служит язык. Обобщающее определение “отодвигает” ту или иную часть поля восприятия на определенное расстояние, чтобы таким появилась возможность увидеть ее целиком. Напротив, детализированное описание составляющих ее элементов приводит к тому, что эта часть поля восприятия “приближается” и становится более понятной и различимой.

Таким образом, динамика (цель) феноменологического исследования заключается не в осознании как “проникновении вглубь” психики человека, погружении в его “бессознательные пласты”, а в большей дифференциации (различении) и в расширении поля самовосприятия. Термину “осознавание”, который в психоанализе тесно связан с трехмерными пространственными метафорами “у-глубления”, “от-крытия”, “об-наружения”, феноменолог придает свой особенный феноменологический смысл, который несут слова, более адекватные для феноменологического метода, соответствующие двухмерной метафоре “поля”: описание, различение, приближение, расширение, определение, прояснение, дифференциация, называние, репрезентация, вербализация, артикуляция и др.

1. Гуссерль Э. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии / Э. Гуссерль. — М.: Дом интеллектуальной книги, 1999. Т. 1. — 336 с.
2. Руткевич А.М. Психоанализ. Истоки и первые этапы развития: Курс лекций / А.М. Руткевич. — М.: ИНФРА-М, 1997. — 352 с.